Несинхронный перевод

Несинхронный перевод

05.10.2011 12:52
2948
0
ПОДЕЛИТЬСЯ

Рядом с каждым загончиком стоит женщина в полицейской форме – следит, чтобы все нормы были соблюдены. На двух стульях перед каждым загончиком сидит по следователю и переводчику. А внутри – по сильно накрашенной девице, приехавшей подзаработать в страну восходящего из кипучей и могучей.

– Ну, ты же им подливала? – спрашивает сидящий рядом со мной следователь лет тридцати, в аккуратном костюме, но с сильно утомленным лицом. Я перевожу на русский. Девица, самая молоденькая и смазливая из пятерки, жеманно поводит плечами.

– Да нет же, мы просто пришли туда отдохнуть после работы, – отвечает она уже в который раз.

Следователь вздыхает. Допрос идет уже часа два. Девицы приехали с визой «деятелей в области культуры и искусства» – как танцовщицы. У моей в наличии был даже диплом об окончании училища, который она показала не без гордости. Но, как выяснили японские полицейские, оттанцевав свое часов до восьми вечера, подруги отправлялась в другой клуб, где работали уже в качестве хостес, развлекая посетителей беседой на полуанглийском языке, демонстрацией своих прелестей да бесконечной выпивкой, которая в таких заведениях стоит намного дороже, чем в других местах. Для такой работы нужна совсем другая виза, вот полиция ими и заинтересовалась.

Следователь вздыхает снова. Потом берет со стола сумочку девицы, достает записную книжку. Протягивает ее мне и выходит. Мучаясь всякими этическими соображениями, я все же открываю ее. Содержание в стиле записок Билли Бонса: «У Палм-Ки он получил все, что ему причиталось». Слева даты, справа количество спиртного, которое удалось втюхать клиенту, умноженное на комиссию. Я перелистываю несколько страниц. Рядом с записями появляются пояснения: «лысый урод», «толстяк-президент», «старый извращенец». Потом все чаще начинает встречаться японо-английское слово «афта», к которому приписаны уже довольно приличные суммы – гораздо больше моего заработка переводчика.

Я поднимаю глаза, смотрю на нее. Девица немного нервничает, хотя и понимает, что одной записной книжкой ничего не докажешь. Ее лицо не лишено привлекательности, но кожа под толстым слоем косметики уже начала сдавать от нездоровой еды и ночного образа жизни. В глазах у нее застыло выражение удивления, словно она не ожидала от жизни вот такого. Судя по всему, многочисленные «афта» приносили ей деньги, но не радость.

– Зачем тебе это надо, а? – говорю я, воспользовавшись отсутствием следователя. Лицо девицы перекашивается, теряя последние остатки притягательности. – У тебя, что, мать в больнице? На операцию копишь? Нет? Тогда зачем?

– А тебе какое дело, а? – озлобленно отвечает она.

– Слушай, – говорю я, начиная почему-то злиться сам, – затем тебе эти уроды да извращенцы? У тебя диплом, танцуй себе.

– А ты знаешь, сколько за это платят?

– А ты знаешь, сколько мне за этот перевод платят?

Некоторое время мы смотрим друг на друга. Ярость в ее глазах пропадает. Она переводит взгляд на свою партнершу постарше с выкрашенными в неестественный белый цвет волосами, сидящую за соседним столом – очевидно, своего учителя жизни. Та встречает ее взгляд, мгновенно понимает, что происходит, и двигает челюстью: не поддавайся. Моя девица опускает глаза, потом снова смотрит на меня.

– Дояркой и то лучше, – говорю я с надрывом, почему-то ударяясь в соцреализм. Думая про себя: а мне-то зачем это надо? И еще раз, глядя ей в глаза, тупо повторяю: зачем?

Девица начинает плакать, вместе со слезами течет макияж, обнажая усталую кожу. Возвращается следователь, видит девицу в слезах, спрашивает:

– Вы, что, сказали ей что-то?

– Да почти ничего, – говорю я и отворачиваюсь, с отвращением понимая, что сделал за него большую часть работы – девица уже готова во всем признаться. Больше он мне вопросов не задает.

Девица и правда колется первой, на нее с помпой надевают наручники и отправляют в изолятор на три дня, затем ее ждет депортация. Изолятор – огромное белое здание невероятной чистоты без окон, с железными дверями и стенами в метр толщиной. Я следую за ней по бесконечным коридорам почти до самой камеры, вздрагивая при звуке каждого закрываемого за нами засова. Девицу переодевают в тюремную пижаму, а мне вручается брошюра «Правила поведения заключенных», которую я должен ей перевести. В присутствии двух теток-тюремщиц, чинно стоящих рядом, я начинаю переводить этот идиотский текст, но после первого абзаца мне становится тошно, я проклинаю и себя, и уродов с извращенцами, и саму девицу, выбравшую не ту профессию. Я начинаю думать о том, как она проведет без языка следующие несколько дней в этих стенах, постепенно перестаю понимать, что читаю, и начинаю вместо брошюры декламировать стихи: «Из дома вышел человек с дубинкой и мешком…». Тюремщицы чувствуют перемену, но молчат, переминаясь с ноги на ногу. Девица снова начинает плакать, но по-другому. Потом дотрагивается до моего плеча и шепчет: «Спасибо тебе».

Еще десяток засовов, и я выхожу на улицу, где уже утро, и уже тянутся на работу служащие в темных костюмах и с утренней целеустремленностью в глазах. Среди них, возможно, есть и ее клиенты. Я закуриваю, некоторое время стою на тротуаре, не в силах заставить себя встроиться в поток, и чувствую себя последним мерзавцем.

Текст: Юра Окамото